В качестве компенсации за черно-белую жизнь, я вижу цветные сны.
Если эта игра и не была безнадежной, то ей об этом думать не хотелось. Думать не хотелось вообще. Она машинально перекладывала карты, пока это не требовало от нее никакого мыслительного напряжения. Как только игра останавливалась, и нужно было сосредоточиться и подумать, она сметала карты в кучу и начинала все заново. Голова была пустой, но почему-то очень тяжелой.
Руки послушно перекладывали карты, и их сонный шелест успокаивал и расслаблял.
Вдруг подумалось, что мысли как карты, вот они лежат «вверх рубашкой» и непонятно, что за мысль, о чем и куда ее направить. А в следующий момент, она внезапно раскрывается и становится понятной, и ты уже решаешь оставить ее пока в таком состоянии или переложить в другое место, где ей пара есть, или мысль получается такая особенная, что ее бережно кладешь отдельно от остальных, обыкновенных. Мозговой Пасьянс – не меньше.
Хотелось рассмеяться. Но это было нельзя. Смех ужасно диссонировал с окружающей тишиной. И она смолчала, а приправленная шорохами тишина щекотала в носу и вызывающе сгущалась.
Мысли получались интересные, но сложные и она направила их в другую, противоположную сторону. Стала думать о том, что интеллект – это не дар божий, а большое человеческое несчастье. Потому как процесс мышления контролируется лишь отчасти и очень условно, и предугадать ход собственных мыслей порой не то что сложно, а просто невозможно. Но эти размышления оказались совсем уж неподъемными, а думать по-прежнему не хотелось, и она успокоила себя тем, что человек есть тварь, хоть и умственно развитая, но интеллектуально ограниченная, и отсюда неспособность домыслить и осознать. Мысль эта не была неприятной, напротив, вполне гармонировала и с картами и с наполненной звуками тишиной и с ней самой.
Из глубин подсознания, которое она была склонна причислять к недоразвитому рудименту души, нежели считать самостоятельным и полноценным, рождались запутанные неясные символы мыслей. Они то закручивались в невероятные спирали, то укладывались незамысловатыми прямыми, лезли друг на друга, толкались и вели ожесточенные схватки за внимание, право быть обдуманными.
И казалось, что голова стала еще тяжелее от невесомых мыслей. И это противоречие прорывалось глубоко в подсознание, вступало в борьбу с его несовершенством, проигрывало, но появлялись новые противоречия. А руки машинально перекладывали карты, и когда игра останавливалась, сметали все в кучу и раскладывали заново.
Руки послушно перекладывали карты, и их сонный шелест успокаивал и расслаблял.
Вдруг подумалось, что мысли как карты, вот они лежат «вверх рубашкой» и непонятно, что за мысль, о чем и куда ее направить. А в следующий момент, она внезапно раскрывается и становится понятной, и ты уже решаешь оставить ее пока в таком состоянии или переложить в другое место, где ей пара есть, или мысль получается такая особенная, что ее бережно кладешь отдельно от остальных, обыкновенных. Мозговой Пасьянс – не меньше.
Хотелось рассмеяться. Но это было нельзя. Смех ужасно диссонировал с окружающей тишиной. И она смолчала, а приправленная шорохами тишина щекотала в носу и вызывающе сгущалась.
Мысли получались интересные, но сложные и она направила их в другую, противоположную сторону. Стала думать о том, что интеллект – это не дар божий, а большое человеческое несчастье. Потому как процесс мышления контролируется лишь отчасти и очень условно, и предугадать ход собственных мыслей порой не то что сложно, а просто невозможно. Но эти размышления оказались совсем уж неподъемными, а думать по-прежнему не хотелось, и она успокоила себя тем, что человек есть тварь, хоть и умственно развитая, но интеллектуально ограниченная, и отсюда неспособность домыслить и осознать. Мысль эта не была неприятной, напротив, вполне гармонировала и с картами и с наполненной звуками тишиной и с ней самой.
Из глубин подсознания, которое она была склонна причислять к недоразвитому рудименту души, нежели считать самостоятельным и полноценным, рождались запутанные неясные символы мыслей. Они то закручивались в невероятные спирали, то укладывались незамысловатыми прямыми, лезли друг на друга, толкались и вели ожесточенные схватки за внимание, право быть обдуманными.
И казалось, что голова стала еще тяжелее от невесомых мыслей. И это противоречие прорывалось глубоко в подсознание, вступало в борьбу с его несовершенством, проигрывало, но появлялись новые противоречия. А руки машинально перекладывали карты, и когда игра останавливалась, сметали все в кучу и раскладывали заново.